«Повестка дня» не раз обращалась к теме культурно-исторических связей Японии и России, и Урала, в частности. Так, на ежегодном региональном конкурсе «Книга года» в 2010 году в одной из номинаций победила книга «Японский альбом Карафуто». В этом году на «Книгу года-2025/2026» выставлено издание японских стихов и короткой прозы (дзуйхицу) автора из Кушвы Дмитрия Девятерикова «Вслед за кистью, ударив по струнам».

Напомним, учредителями конкурса выступают Департамент культуры Администрации города Екатеринбурга и Муниципальное бюджетное учреждение культуры «Библиотечный центр «Екатеринбург»» (БЦЕ).

Автор активно используются образы, мотивы и стилистику, ассоциирующиеся с японской традицией: самураи, дзэн-буддийские притчи, символика меча, природы, одиночества, мотив пути и испытания. Присутствуют прямые отсылки к «Хагакурэ», дзуйхицу, а также к эстетике ваби-саби и дзэнскому отношению к жизни и смерти. Однако важно понимать, что это не этнографическая реконструкция, а художественная стилизация. Автор не стремится к документальной точности, а использует японские мотивы как универсальный язык для выражения экзистенциальных и философских идей.

«Повестка дня» предлагает интервью с Дмитрием Девятериковым, чьи авторские размышления о жизни, творчестве, любви, времени и смерти выходят за рамки конкретной культурной традиции. «Поиски себя», творчество, отношения с учениками и близкими, выбор собственного пути – свойственно человеку любой культуры, но «магия» японского отношения к себе и жизни не может не вызывать интереса и восхищения.

С автором «Вслед за кистью, ударив по струнам» беседует Сергей Новопашин, в свое время отметившийся книгой и рядом публикаций по истории и культуре Японии.

Что привело вас, жителя России, уральца, в пространство японской литературы, и какой её голос оказался для вас самым близким?

Тяга ко всему японскому у меня началась с занятий восточными единоборствами. Постепенно эта тяга стала развиваться в область литературы, музыки, религиозных учений. Творчество порождает творчество. Философия японских воинов (Хагакурэ и другие послания) оставила след в моем сердце и, если сказать более, то  Япония была для меня загадкой с чем- то ускользающим от обычного взгляда.

Что именно в японской эстетике стало для вас не просто источником вдохновения, а частью собственного художественного дыхания?

Прежде всего это тайна, сокрытая между строк, которую можно уловить лишь интуитивно. Сокрытое в природе, в произведениях искусства. В Японии это, кажется называется югэн. Такое произведение как Хагакурэ переводится как Сокрытое в листве, и взято оно из стихотворений Сайге. «Когда я вижу  цветок, который живет, скрываясь под листьями, я испытываю такое чувство, словно вижу свою тайную любовь».

Чувствуете ли вы себя больше поэтом или прозаиком, или же эти два пути для вас неразделимы?

Свой творческий путь я начал с прозы, но постепенно стал сочинять и стихи. Пробовал как-то себя даже в жанре хокку. Где-то в старых записях, которые сейчас трудно отыскать, есть около десятка подобных стихов. Чувствую я себя поэтом или прозаиком - сложно ответить на этот вопрос. Наверное, я могу себя сравнить с радиоприемником, который сам, а, может быть, и не сам настраивается на определенную частоту сигнала.

Что для вас первично в литературе: образ, ритм, смысл или то неуловимое настроение, из которого рождается текст?

Многие мои рассказы черпались из снов, какие-то я просто услышал своим внутренним голосом. Стихи рождались из разного рода настроений, какие-то, можно сказать, выстраданные. Мне сложно писать стихи по заказу. Так что склоняюсь к тому, что, должно быть, особое настроение, из которого и появляется текст.

Насколько глубоко в вашей работе присутствует японская литературная (Хагакурэ) и поэтическая традиция  (Дзуйхицу) - как ориентир, как собеседник, как внутренний закон?

В своих произведениях я не старался относить себя к какому-либо стилю. Просто, более позднее творчество больше подходило к дзуйхицу. Сказать, что я следовал какой-либо, определенной, традиции с моей стороны было бы не совсем верно, скорее всего, я попытался донести до читателя какие-то свои философские идеи через призму японской литературы.

С какими японскими авторами вы ощущаете особое духовное родство?

Если брать прозу, то на меня в большей степени повлияли произведения Акутагавы Рюноскэ, за чтения которых я брался неоднократно, и каждый раз открывал для себя новое. В японской же поэзии для меня был ориентиром Сайгё.

Ваши тексты обращены, прежде всего, к миру внешнему или к миру внутреннему, сокрытому от прямого взгляда?

Тут мы опять же возвращаемся к «сокрытому в  листве». Можно сказать: к «сокрытому в письме». И это тоже будет верно. Как говорил один мудрец, что послания повсюду, надо только уметь их читать. Тут есть опасность нафантазировать себе того, чего, собственно говоря, и не было в послании... Если разных людей попросить описать, допустим, гору Фудзи (тем более, если они ее не видели), то описания их будут одновременно разные, но и иметь сходства. То есть, если брать мой случай, то я пишу исходя из своих ментальных установок, пытаясь донести до читателя мир таковым, каким я его вижу. Читатель же, как я думаю, видит в нем то, к чему готов его мозг. Думаю, что через мир внешний я пытаюсь подобраться к миру внутреннему. Всегда должен быть посыл (стержень, тот  цветок, который скрывается в листве).

Как в вашем творчестве сосуществуют японская культурная память и ваш собственный, российский опыт?

Как мне кажется, когда я на протяжении длительного времени интересовался японской культурой (был даже опыт изучения языка с носителем), я постепенно начал вспоминать свою собственную, русскую культуру и выходить на мировую культуру. Потому что, даже, если взять того же Акутагаву, он написал свою «Бататовую кашу» под впечатлением от гоголевской «Шинели». «Дует ветерок с востока на запад и с запада на восток». Я уверен, что когда разные культуры взаимодействуют между собой, то они приходят к Единому началу.

Ощущаете ли вы себя писателем, стоящим на границе двух культур, и если да - что даёт вам это пограничное состояние?

Японцы, как и русские живут сердцем, душой - это незримо объединяет их. Также их объединяет чувство прекрасного, любовь к природе. В своих произведениях я стараюсь показать читателю, что у наших культур общее сердце. «Истинное - сердце искреннее». Стык двух культур помог мне обрести Единое общее начало, то что объединяет наши культуры и не только наши, но и мировую культуру.

Насколько я понимаю, здесь речь о «макото, сэй» - «истине, раскрываемой через искренность» (с учетом того, что в японском языке для передачи оттенков понятия «искренность» используют разные иероглифы). Что для вас важнее: сохранить в тексте дыхание японской традиции или позволить ей преобразиться в нечто сугубо личное?

Через японскую традицию, культуру я пытаюсь выразить свой личный опыт. Пускай, он не всегда приятный и положительный, но он таков, как я сам, и стремится к совершенству, к которому я иду, зная, собственно говоря, что оно лежит за пределами этого жизненного опыта.

Есть ли в ваших произведениях образы или символы, к которым вы возвращаетесь снова и снова?

Несколько рассказов у меня посвящены герою самураю Хата (имя взято от японского «хата» - знамя). Изначально этот образ я взял с себя, но по прошествии лет я понял, что не совсем соответствую этому герою. Поэтому этот образ, скорее собирательный.

Что ведёт вас к созданию текста - интуиция, внутренний слух или выверенная работа мысли?

Думаю, что на разных этапах творческой деятельности присутствовали все эти три составляющие. К примеру, если брать мой самый первый рассказ «Путь Хата», то я написал его за двадцать минут, буквально на одном дыхании, можно сказать, что я его услышал. Если брать более поздние произведения, то там приходилось что-то додумывать.

С чего обычно начинается ваше произведение - с ощущения, с фразы, с образа или с едва заметного внутреннего импульса?

Должен быть настрой. Бывало такое, что во сне приходила какая-то история, я просыпался и в дремотном состоянии записывал основные моменты, а позже, на утро развивал мысль. Было такое, что испытывая особое состояние, я «выливал» его на бумагу, и тогда на душе становилось легче.

Если попытаться определить главный нерв вашего письма, то о чём оно в конечном счёте - о Японии, о человеке или о времени?

«Бог стал человеком, чтобы человек стал богом». Думаю, что главный посыл в моих произведениях - это попытка человека обрести божественную природу. Можно выбрать любое время, любую страну, но этот главный нерв будет одним и тем же. Каждый человек в конце своего пути будет испытывать этот апофеоз. Как мне кажется, мы приходим на этот свет, чтобы научиться любить, ведь, собственно говоря, Бог - это и есть Любовь. Ради этой цели ученые изобретают, писатели пишут, люди труда трудятся, музыканты играют - все это для того, чтобы увидеть «Одно во всём и всё в Одном».

Спасибо!

Произведение Дмитрия Девятерикова «Вслед за кистью, ударив по струнам» представляет собой многослойное художественное полотно, в котором переплетаются проза, поэзия, философские размышления и притчи в традиционном японском стиле Дзуйхицу (яп. 随筆, «вслед за кистью») - жанр японской короткой прозы.

Произведение адекватно отражает японский культурный контекст на уровне мотивов, символов и философских идей, при это не является этнографическим исследованием. Это художественная стилизация, где восточная традиция служит фоном для универсальных размышлений о жизни. Книга будет интересна читателям, ищущим не столько «японизм», сколько глубокий философский и поэтический опыт.

Подготовил Сергей Новопашин

Фото предоставлено автором книги